Осенью 1945 года мы покинули Германию. Отправились на оставшихся автомобилях. В Польше при каждой остановки колонны, нас обступали поляки и предлагали что-нибудь продать, или променять. В городе Перемышль был сборный пункт аварийных и трофейных машин. Там мы получили автомобили. Мне, как и многим другим, досталась полуторка «ГАЗ-АА». Несколько недель мы приводили машины в порядок, поcле чего двинулись в путь.

Первая ночевка была в Карпатах. В эту ночь половина личного состава полка несла охрану до полуночи, остальная половина – до утра. Мы не могли сообразить, в чем дело. Изношенные машины большой ценности не представляли. Что же мы охраняли? Позже нам объяснили, что в этом районе орудуют бандеровцы, о существовании которых мы раньше не слышали.

Машины у нас были никудышные. В дороге была одна поломка за другой, колонна растянулась на многие десятки километры. Однажды мы втроем остановились на ночлег у одного села на Буковине, по дороге, не доезжая города Черновцы. Со мной был мой земляк Николай Иванченко и еще один наш ровесник. Между собой мы разговаривали на украинском языке. Молодые женщины постелили солому на полу, сами были на лежанке или печке. Самый любопытный из нас, Николай Иванченко, стал заигрывать с хозяйками, спросил у женщин: «Где ваши мужья? Кто эти бандеровцы, кто они такие?», на что хозяйка ответила: «Ви прийдете додому, побачете, що то є колгоспи, то i ви пiдете в бандеровцi».

Николай меня толкает: «Давайте сматываться, придут мужья и нас сонных постреляют», но я так устал со своей кучей старого железа – довоенным изношенным автомобилем, меня разморило, и я ему сказал: «Спи, пронесет». Утром мы тронулись в путь. Была остановка в Черновцах, где мы лишились своих командиров взводов. Об этом происшествии я упоминал выше. В Киеве была небольшая остановка, дальше – остановка в городе Сумы. Фамилия хозяина, на квартире, которого мы располагались: Андра.

В Сумах у меня случилась неприятность. Здесь я вернусь к периоду нахождения в действующей армии и послевоенной службы в Германии. После вступления в Германию каждому солдату разрешалось посылать ограниченное количество посылок на Родину. До нас приказ этот дошел, когда уже многое было подобрано. Я собрал и запаковал две посылки: всякие тряпки в одной посылке и одеяло или отрез из материала, похожего на одеяло. Посылки отправлялись только из части, которая располагалась за 20-30 километров от линии фронта. Нам в части приходилось бывать редко, поэтому посылки сдали старшине при заезде в часть.

Когда же прекратилась пересылка посылок на Родину, ротный старшина возвратил нам неотправленные посылки. Выше я писал, как принимал участие в перевозке ценностей из Берлина на станцию города Бернау. Тогда же командир роты Коляско, загрузив автомобиль ценностями, отвез их не на станцию, а в часть. Поэтому руководству части было что отправлять в Союз за счет установленной солдатской квоты.

Командир батальона Абрамов отправил начальника батальонного продовольственного склада Флейшмана с поклажей в Мариуполь. Флейшман из этой командировки в часть не вернулся, кстати, среди большого и малого руководства части было много таких типов. Главным испетчером был Гинзбург, начальником продовольственной службы был капитан с подозрительной фамилией Святкин, речь о котором пойдет ниже. Командир полка направил из Германии три машины с различными ценностями, о судьбе которых ходили разные слухи. Был разговор, что его дачу в Малаховке ограбили.

Как я упоминал выше, при перевозке ценностей на станцию г. Бернау, руководивший мною офицер, обращался со мной только как с исполнителем, нисколько не стеснялся меня, когда воровал для себя трофеи. Мне он не предложил ничего из отобранных им вещей. При разгрузке вещей я один костюм оставил в кузове. Так у меня из трофеев оказались две посылки, хранившиеся в кузове, и костюм в вещмешке.

В части у нас не было воровства. Чужие вещи в каптерке или в автомобиле никто не брал. Так было и до стоянки в Сумах. В одну из ночей мой новый, временно назначенный, командир взвода, ленинградец, сержант Пирогов, в сговоре с механиком младшим сержантом Папкой Петром Антоновичем, украли у меня и моего земляка Василия Литвиненко вещи, находившиеся в машинах.

Здесь я вернусь к военному времени, чтобы рассказать о механике Папке. Младший сержант Папка был механиком отделения. Обычно еще со службы на территории Украины мы стихийно группировались по три-четыре человека. Это помогало при выполнении общих задач. Кроме меня в группку входил механик Папка и водитель Алехин, который впоследствии, после окончания войны, был переведен водителем на «Виллис» и возил комбата.

При остановках один из нас заправлял машины, другой получал паек на троих, когда же «доставали» картошку с огородов, то один ее чистил, другой заправлял машины, третий варил в котелке, выполненном из американской трехлитровой консервной банки, на костре или на паяльной лампе. Никаких мисок не было, поэтому ели с одного котелка. Я считал Папку одним из моих самых близких товарищей, хотя, по возрасту, он был намного старше меня. Но я в этом ошибался. По молодости я не обижался на него, за то, что он промолчал, когда командир роты разбирался с нами по поводу увода колонны в неправильном направлении.

Временно исполнявший обязанности командира взвода Пирогов послал часового будить свою смену, а в это время он и Папка забрали из моей машины и машины моего земляка Василия Литвиненко вещи и отнесли их на квартиру, где они были расквартированы. Позже мне хозяин квартиры, где я был расквартирован, Андра, писал, что после демобилизации Пирогов и Папка заезжали в Сумы и забрали украденные у нас вещи. С вещами пропал и мой дневник, который я вел с первого мая 1945 года. Многие подробности теперь бы пригодились. Оставшийся костюм я передал домой, уезжавшим в отпуск по вызову из Гуляйпольского военкомата Иваном Тимофеевичем Ведмедем.

Будучи в командировке в Ленинграде на заводе «Элекиросила» в 1953 году и, справившись с делами, я решил навестить своего бывшего временно исполнявшего обязанности командира взвода Пирогова. У меня ротный писарь был другом, поэтому многие адреса своих сослуживцев я знал. Я поехал по известному мне адресу, но там человек с такой фамилией никогда не жил, родственником жильцов не являлся. Я узнал, в чьем ведении находится дом. В домоуправлении мне подтвердили, что Пирогов в этом доме никогда не числился. Это был аферист, который при переходе в нашу часть по каким-то причинам исказил свое место жительства.

Из Сум мы направились в Воронеж. В Воронеже был один инцидент. Еще будучи в Германии, обнаружилось, что у начальника продовольственной службы еврея капитана Святкина и его жены, служащей штаба, дочери батальонного замполита (чувствуете семейственность), обнаружился сифилис. Обеих отправили в госпиталь. Все удивлялись, как такая видная девка вышла замуж за плюгавенького капитана. Но был, по-видимому, материальный расчет.

Личные вещи Святкина находились на продовольственном складе. В одну из ночей произошло ограбление склада. Часовой куда-то отлучился, возможно, спал. Было сломано окно, рассыпана крупа. Кладовщик говорил, что похищено масло и другие продукты. Часового судили, не помню, какое ему дали наказание. А сымитировал ограбление сам начальник склада. Его цель была - чемоданы Святкина. Старшие возраста в то время демобилизовывались, поэтому перед демобилизацией у многих открывалось их истинное лицо, которое было менее заметным на фронте. Позже, вернувшись из госпиталя, Святкин говорил с одесским акцентом: «Хлопци, отдайте малый чемодан, я поставлю вам за это бочку горилкы». Но не такие были эти «хлопци», чтобы соблазниться на «горилку».

Проезжая по осеннему бездорожью по дорогам Украины и России на своем, вечно выходившем из строя автомобиле, я проклял шоферскую работу. Обмундирование у нас было летнее, перчаток не было, для заводки автомобиля требовалось одной рукой закрывать вход потока воздуха в карбюратор для подсоса бензина, а другой крутить ручкой коленчатый вал. Аккумулятор был негодный. Донимали частые буксования в холодной грязи, в снежных заносах.

С трудом мы добрались до места назначения в город Эртиль, находящийся на северо-востоке Воронежской области в конце декабря 1945 года. Не мылись мы с самой Германии. Нас расквартировали в одном единственном в Эртиле трехэтажном доме, школьного типа. Первым делом я с кем-то из товарищей пошел в парикмахерскую, находившуюся в этом же доме. Парикмахерша поворчала, что мы в таком виде, обросли грязью, но все же нас подстригла. Это была первая модельная стрижка, т.к. до этого стригли нас под машинку.

Несколько слов о хозяйке квартиры и ее семье. Хозяйка квартиры была из эвакуированных из Житомирской области Украины. Ее мужа, специалиста сахарного завода, эвакуировали в начале войны. Сам он был по национальности русский, а его жена, наша хозяйка – полячка. Ее братья жили в США и присылали оттуда письма на польском языке (тогда это было можно делать, еще не началась холодная война с США). Дома они разговаривали на украинском или на русском языке.

С ней жили две младшие дочери Лена, которая работала на сахарном заводе и иногда приносила оттуда полуфабрикат сахара, и Валентина, моя ровесница, учащаяся 10-го класса. Старшая дочь и сын жили отдельно. Муж хозяйки умер, будучи в эвакуации. У меня дружба была с Валентиной, а у моего земляка Николая Иванченко – с Леной.

Мать этих девушек очень следила за ними, чтобы они не позволяли себе лишнего. Нашему начальнику штаба майору Котенко приглянулась Валентина и он начал свататься к ней. Один раз вечером мы с Валентиной гуляли на улице, а по возвращению услышали разговор в квартире. Оказывается, это Котенко, уговаривал нашу хозяйку отдать за него замуж ее дочь Валентину. Мы стояли в коридоре у двери и слышали весь разговор. Котенко говорил хозяйке: «Сейчас засуха, урожая не будет, будет трудно, а я офицер, я смогу устроить хорошую жизнь вашей дочери, я не бедный, у меня кое-что имеется.(Действительно, у него "кое-что" было. Привезенный капитаном Коляско полностью загруженный "Студебекер" ценностей в штаб батальона вместо станции Бернау, был поделен между руководством. И начальнику штаба "кое-что" досталось.) Выдавайте за меня замуж свою дочь, не пожалеете». На что хозяйка ответила ему, что это не от нее зависит, а убеждать дочь она не будет. Котенко еще долго убеждал хозяйку, а мы весь этот разговор слушали.

По поводу засухи Котенко был прав: солнце палило нещадно, дождей не было, священники устраивали молебен не поле, но ничего не помогало. Итак, Котенку хозяйка отказала, а к нам, ровесникам своих дочерей, она относилась благосклонно, хотя знала, что сегодня мы здесь, а завтра не- известно, куда нас пошлют. Как мне впоследствии стало известно, Лена с матерью возвратились в Житомирскую область, а Валентина поступила в Ленинградский институт железнодорожного транспорта.

Коротко расскажу, какую роль Валентина сыграла в моей судьбе. Это была наша первая чистая обоюдная любовь. По уровню интеллекта мы были равны: Валентина оканчивала 10-й класс, а я, хотя и окончил всего восемь классов, зато к этому времени увидел пол Европы. Меня с дочерью хозяйки квартиры Валентиной связывало и то, что оба мы разговаривали на украинском языке (хотя она была не украинка, знала украинский язык, потому что их семья жила в Украине, я же к этому времени еще не овладел русским языком). Она, как и я, жила без отца. Мне импонировало и то, что их семья была чистоплотной, культурной. Мы никогда не врали друг другу. При расставании мы никаких обещаний друг другу не давали. После отъезда из Эртиля мы с ней переписывались.

Длительную службу до некоторой степени скрашивали эти письма. Я понимал и писал ей, что между нами пропасть, преодолеть которую невозможно. Семь лет службы, когда тебя, как скотину, водят, чтобы ты не заблудился, на обед и ужин, ежедневно пересчитывают, тупые замполиты рассказывают о богатствах нашей Родины (такая была тема политзанятий), ведя речь об Урале, а тыкая указкой на Кавказ – все это деградирует человека.

Уже будучи на старших курсах института, она мне написала, что встретила парня, похожего на меня и собирается выходить за него замуж. Я ей пожелал счастья. После этого у нас переписка продолжалась. Я учился в вечерней школе в девятом классе, а она, окончив институт, проездом, была в Москве. Мы встретились, отметили встречу в ресторане вокзала. Вспомнили наши молодые годы, мы были друзьями и расстались друзьями. Ее с мужем, ее однокашником, распределили работать в Прибалтику.

Не знаю, хорошо это, или плохо, но она на долгие годы отбила охоту полюбить попадавшихся на моем пути девушек. Во время срочной службы этот пробел восполняла работа, которой я отдавал все свои силы.

Будучи на сверхсрочной службе, я учился в школе, где было много девочек. Я был старостой класса и флиртовал не с одной из них, но всегда сравнивал их с Валентиной. Часто, пропуская уроки, ходили в кино. Я, хотя и пропускал уроки, впоследствии догонял, усваивал материал, прочитав книгу, а одна из учениц в девятом классе, которая чаще меня была инициатором пропуска занятий, отстала. Впоследствии она с семьей переехала в Ленинград.

В десятом классе мы часто готовили уроки у нашего одноклассника Волгина, жившего в комнате общежития завода «Рассвет», или в одной из учениц, живших в районе Красной Пресни. Класс был дружным, вместе ходили в кино, но чаще я ходил в кино или по вечерам в воскресенье в парк с одной из учениц. Но ни к одной из них душа не лежала. Я почему-то был очень привередливый: то нос был не такой, то лицо было не такое, то плохо училась. Один раз на сквере у Пресненской заставы (сквер тогда был большой, сейчас на части этого сквера проходит улица) мы сидели вечером на скамейке с девушкой из нашего класса, и я начал зевать, на что она обиделась.

Учились со мной многие медсестры, работавшие в соседней поликлинике. Большинство из них поступили в медицинский институт, окончив его, работали в Московских поликлиниках и больницах, а одна из них, имевшая посредственные успехи при учебе в средней школе, впоследствии занимала высокий пост в Министерстве здравоохранения (не без помощи своего мужа, партийного работника). Уже, будучи студентами институтов, мы изредка общались.

Однажды ми с одним из моих бывших одноклассников зашли студентке, а у нее на обеденном столе лежали человеческие кости (по ним их в институте учили анатомию). Не знаю, почему, но это меня покоробило, хотя во время войны трупов я насмотрелся. Все наши одноклассницы по окончании института вышли замуж. Я поддерживал дружеские отношения долгое время с некоторыми из них. Тайком от жены ходил на прием со своими болячками (у меня была язва желудка), водил на прием своих родственников, иногда получал необходимые справки для детсада или школы.

Однажды в столовой я встретил девушку, фигурой и лицом похожую на Валентину. Подступиться я с ходу к ней не мог. Я работал в ремонтной базе, она - в бухгалтерии. Вместе со мной работал автомеханик Веников Григорий Иванович. У нас разговоры были не только о двигателях и шестернях, но часто мы беседовали на житейские темы. Как-то мы разговорились о вновь прибывших служащих. Я спросил о новой работнице бухгалтерии, на что Григорий Иванович мне ответил, что это его родственница. Дальше было дело техники, о чем я расскажу в одной из следующих глав.

После этого отступления, вернемся в Эртиль. Нас помыли в бане, мы начали возить из колхозных полей мерзлую сахарную свеклу на сахарный завод.

В это время одна за другой партиями солдаты демобилизовывались по возрасту. Демобилизовался и ротный писарь. Зампотех предложил мне занять должность писаря. В мои обязанности входило оформлять путевые листы, составлять акты на пережег бензина и утверждать эти акты у заместителя директора сахарного завода. Я с этой работой освоился.

Но скоро демобилизовался начальник продовольственного склада батальона, преемник Флейшмана. Меня переводят на должность начальника склада. Инструктировал меня заместитель командира батальона по хозяйственной части. При инструктаже он сказал, чтобы я все выдавал по накладным, которые выписывал писарь продовольственной части, по его запискам или по запискам писаря продовольственной части. Кроме этого я должен был подчиняться этому писарю и выполнять его поручения.

Этот писарь при инструктаже предупредил меня, чтобы я не обвешивал получателей продуктов, которые, как и раньше, уезжая в командировку, получали паек на неделю или на другое время, в зависимости от длительности командировки. В конце месяца была сверка склада, у меня все сходилось, недостач не было. Я не мог понять, как это могло быть, если, кроме продуктов по накладным, я выдавал большое количество продуктов по запискам. В конце месяца, после сверки склада, все накладные и записки писарь забирал.

Любопытство не давало мне покоя, как мог получаться баланс. При сверке склада учитывался остаток на складе и выданные продукты по накладным, а записки во внимание не принимались. Писарь был заикастый, выписывал накладные в присутствии получателей командировочных, при выписке он, заика, повторял одно слово несколько раз, причем, производил замену одного продукта на другой: рыба за мясо, мясо за рыбу и т.д. При этом, в итоге столбика хитросплетения цифр расчета замены одного продукта на другой, ставил итоговую цифру, по которой я должен выдавать продукты.

Так я за два месяца работы заведующим складом, разгадал еще один способ обкрадывания солдат, который, по-видимому, практиковался всю войну.

В апреле была очередная демобилизация солдат, писарь демобилизовался, батальонные склады ликвидировали, остатки продуктов склада я сдал на полковой склад. Осталась большая рыбина - треска, которая была с душком, начальник полкового склада не стал ее принимать. Тогда я взял эту рыбину, пошел в штаб полка и там начал жаловаться на полкового кладовщика. В результате все уладилось, кладовщик принял тухлую рыбу, а с меня ее списали.

В результате демобилизации в полку, кроме офицеров, осталась молодежь. Все, полученные в Перемышле, машины сдали в народное хозяйство. Полк расформировывался, ждали отправки в другие части. Кормили один раз в день горячей пищей, хлеб и сахар получали один раз в день. У сахарного завода был большой пруд. Наша трехэтажка располагалась рядом с прудом, поэтому мы целыми днями в свободное от нарядов время загорали на пруду.

Мне часто приходилось дежурить по штабу части, которой, по сути, уже не было. В штабе я узнал, что в полку, оказывается, есть врач. Я пожаловался ему на свои старые болячки: меня временами мучили фурункулы. Он мне сказал: «Давай я сделаю тебе переливание крови». На складе, между ящиками и разным хламом, он делал эту процедуру. Помню, что он брал кровь из вены, и чем-то колол на шее - мне не было видно. Не знаю, это ли помогло, но больше фурункулы мучить меня не стали.

Будучи в отпуске, я встретил одного офицера, капитана, зампотеха роты из нашего батальона. Фамилия его была Лахно, он жил в центре Гуляйполя. Один раз, когда я дежурил в штабе, был свидетелем того, как выясняли отношения командир полка и этот офицер. Дело в том, что у многих офицеров, и не только офицеров, в том числе и у меня, было трофейное оружие. В Германии я нашел дамский пистолет, но командир взвода его у меня отобрал и присвоил этот пистолет себе. Командир полка требовал у этого офицера сдать трофейное оружие, а этот офицер не подчинялся, и я поначалу не мог понять, кто на кого кричит. Не знаю, чем закончилась эта перепалка, по всей вероятности, оружие командир полка отобрал. С этим демобилизованным офицером я, приезжая в отпуск, несколько раз встречался, мы вспоминали годы нашей совместной службы.