Тяжелые времена настали для нашей семьи. Особенно трудно было нашей маме. Ей пришлось кормить нас, четырех сыновей (сестра Галя умерла раньше). Мне в то время было двенадцать лет, а младшему, Володе, еще не исполнилось двух лет. Это был второй этап испытания, который для мамы тянулся до самой ее смерти. Если при первом этапе испытания мы остались в голых стенах дома, но ему был конец, то второму этапу испытания для мамы конца не было. Мы остались без средств существования.

Мама начала работать в колхозе, где ее ставили на самые тяжелые участки работы, наравне с мужчинами. Один год мы пропустили учебу, выполняя посильную работу в колхозе, работали на прополке, на сушке сена, помогали ухаживать за скотом.

На второй год мама настояла, чтобы мы продолжили учебу. Она говорила: «Что скажет отец, когда вернется? Он напутствовал при аресте, чтобы я учила детей». И мы послушались маму, продолжили учебу. Общая беда нас, детей, сплачивала, мы всегда были дружными. Нам было больно смотреть, как мама плакала, молила бога, чтобы отца выпустили. Но, как выяснилось гораздо позднее, в этом деле даже бог помочь не мог. Только благодаря маме мы выжили, сколько могли, посещали школу.

У нас часто собирались соседи – жены репрессированных, гадали, когда выпустят их мужей. Ждали Первое мая, говорили, что к этому празднику должны выпустить мужей. Ждали Седьмое ноября. Может, к этому советскому празднику вернут мужей. Но эти советские праздники были праздниками для большевистской элиты. Об обездоленных, обиженных советской властью никто не вспоминал. Это тянулось годами, десятилетиями.

Реальная «главная власть района» - РайНКВД - на все запросы, просьбы о судьбе репрессированных ограничивалась грубыми окриками, угрозами, ложью, хотя и знала (или должна была знать), какая судьба была уготовлена сотням невинных людей, попавших в ее кровожадные лапы, проводивших «следствие» с применением изощренных пыток и шантажа, и фантазируя обвинительные заключения с указанием в этих заключениях «расстрельных» статей. Мама до конца своей жизни верила, что ее муж, мой отец, жив. Так нагадала ей цыганка.

После отстранения от должности коротышки Ежова, при Берии, были некоторые послабления, некоторые арестованные, которых не успели расстрелять, возвратились домой. Жены, не возвратившихся арестованных, расспрашивали их о своих мужьях. Но эти освобожденные из-под ареста были словно немыми. Им было строго-настрого приказано не разглашать никаких сведений о своих злоключениях. Некоторые из них были завербованы, как негласные агенты, поэтому от них добиться правды было не возможно, да и знали они не много.

До старости мама трудилась в колхозе. Ее не спрашивали, здоровая ли она – на работу надо было ходить в любую погоду. За работу начисляли трудодни, осенью на эти трудодни выдавали зерно, солому, отходы, стоимость которых была не адекватна затраченному труду.

Мама проводила нас, четырех сыновей в армию. Как и другие матери, провожавших в армию своих сыновей во время войны, у мамы была малая надежда на мое возвращение. С нашей улицы часть мужчин попала в жернова сталинских палачей, а на многих мужчин во время войны пришли «похоронки», или они возвратились домой калеками.

Мама всегда говорила нам, что надо быть честными, а трудолюбия нам не надо было занимать. Мы, старшие братья, помнили, как трудился отец. Мы видели как наша мама день и ночь была в работе. И все мы, братья, подражали им. Мы слушали рассказы о том, что наши предки труд считали святым делом.

Проработав длительное время в колхозе, мама на старости получала мизерную пенсию, и до конца своей жизни трудилась на приусадебном участке. Всех нас в армию провожала мама, благодаря которой все мы, ее дети, выросли. Провожала защищать и служить тому государству, самозваные руководители которого лишили ее всех радостей жизни, отравили ей жизнь. Долгое время мама жила в доме одна. По разным причинам нам пришлось покинуть родительский дом. Последнее время, уже совсем больная, мама жила у своего младшего сына Володи в городе Мелитополе. Там она умерла и похоронена на городском Мелитопольском кладбище.

Помимо материальных трудностей, мы ощущали моральный ущерб. В школе я дружил со своим одноклассником Жорой Калашниковым. Он жил напротив школы, я иногда бывал в их доме. Отец его был председателем колхоза «Спартак», повидимому, не из местных. (Председателями колхозов колхозники "избирали" варягов). Сидели мы на одной парте. Через неделю после ареста отца нас (и только нас) рассадили, и Жора стал меня сторониться.

Были и другие моральные травмы. При неблагоприятной для работы в поле погоде, лошадей отправляли на пастбище. Я и мои однолетки с охотой выполняли поручения конюха отвести лошадей на пастбище. Нас усаживали на лошадей, конюх предупреждал, чтобы не гнали лошадей, но мы друг перед другом показывали свою удаль, гнали лошадей рысью. Бригадир Назар Сакун узнал об этом, немного всех пожурил за скачки, а мне сказал: «Хочешь туда, где твой отец?», хотя инициатором скачек был не я, да и по возрасту был младше других моих товарищей. Для него, Сакуна, из-за его тупости, это было в порядке вещей: сказал и забыл, а я это запомнил на всю жизнь.

В основном все соседи относились к нам и таким, как мы, с сочувствием. Только одна соседка, Шамрайка, от которой и муж сбежал к другой, когда наша курица заходила в ее двор, или когда ей попадала шлея под хвост, шипела: «Куркули, куркули, ворогы народа, ворогы народа»…

7-й класс. Учителя: Хорсун, Чуйко, Верба, Заблодский(сидит). Я за учительницей зоологии(с закрытым лицом цветами). Рядом Василий Белостоцкий. Стоит в белой рубашке (самый высокий) Иван Шевченко. Рядом с ним -Пархоменко.

Несмотря на годичный пропуск, я окончил семилетку с похвальной грамотой. Один раз нам двоим приказала учительница во время урока выйти из класса. Сидел со мной на одной парте Иван Шевченко из Заречья. Он был года на четыре старше меня и был из не очень дисциплинитованных учеников: если моя рука окажется на парте, то он старался ударить по ней кулаком. Парты у нас были старые, с открывающимися крышками, а петли были разболтаны. На одной из петель торчал гвоздь. Я положил руку на парту, прикрывая гвоздь, а сам начал незаметно наблюдать за своим соседом. Увидев, что я положил руку на парту, Иван хотел ударить по руке, но я быстро убрал руку. Иван ударил кулаком по гвоздю и заорал на весь класс. За это нас выгнали из класса. После этого случая, мою руку он оставил в покоею

В 8-м классе учился в средней школе № 2, располагавшейся на Вербовой. Приходилось ходить мимо школы № 1 и еще два километра добираться до школы № 2. Иногда мы, ученики, встречали своих сверстников, шедших нам навстречу в школу № 1. С нами, детьми колхозников не считались. Такие были порядки.

Все свободное время от учебы в школе все мы, я, Николай и Григорий работали в колхозе, или трудились дома на огороде. Питались очень скромно. Что нас выручало – это наличие в семьи коровы. Молоко пили не вдоволь, т.к. часть молока продавали для того, чтобы купить что-то из одежды, кроме этого сдавали молоко государству в счет натурального налога.

С одеждой до войны было плохо. Помню, как мать с вечера поставила меня в очередь на приобретение мануфактуры (ее завозили редко, поэтому были большие очереди), а сама ушла на работу. Мне оставила 10 рублей, сторгованных за молоко, и сказала, чтобы я купил ситец черного цвета (чтобы пошить нам штаны). Я в очереди был третий. Как только открылся магазин, началась давка. Меня прижали, и я оказался под рукой у одного из рвущихся в магазин мужиков.(До такого скотообразного состояния довели власти народ). Я был так сдавлен, что потерял сознание. На это никто не обратил внимания, меня просто вытолкнули за дверь. Когда я отлежался и пришел в себя, лезть в эту толпу не решился, да если бы и решился, то ничего бы с этого не вышло. Чтобы не расстраивать мать, я ей об этом не рассказал, хотя она меня немного пожурила, что и она бегала занимать очередь, и я простоял всю ночь, и все это было без результатов.

Была проблема с керосином для освещения. На верхней улице был магазин, куда изредка привозили бочку керосина. Нам приходилось с вечера всю ночь стоять в очереди за двумя литрами керосина на улице в слякоть, холод, в плохой обуви. Часто керосина на всех не хватало.

Отец успел завести пчел. У нас было две пчелиных семьи, но, оставшись без отца, мы не могли обеспечить должный уход за пчелами. Я был трус, хотя был старшим, – боялся пчелиных укусов, в отличие от младших братьев, Николая и Григория, не боявшихся пчел. Позже, в 1940 году, нам втроем пришлось принимать севший на дерево, росшее около дома, рой. Я, как старший, руководил операцией. Теоретически я знал, как это делается, я видел, как мой прадедушка снимал рой, но знание одно, а практика - другое. Рой сидел на дереве около хаты.

Мы побрызгали пчел водой, поставили лестницу и вдвоем с Николаем залезли на нее. Я был с коробкой, в которую должен упасть рой, Николай залез выше, чтобы стряхнуть пчел. Когда я подставил коробку под рой, Николай палкой тряхнул ветку. Ввиду того, что ветки располагались и ниже клубка пчел, коробку непосредственно под рой установить не было возможности, поэтому часть пчел не попала в коробку, и началась на нас атака. Николая пчелы покусали больше, и он после этого несколько дней болел. Рой мы поймали и поместили в порожний улей.

В 1941 году в колхозе было посеяно много подсолнуха и кукурузы. Я, наравне с другими колхозниками, принимал участие в прополке. Прополка осуществлялась так. К трактору марки «Универсал» закреплялась штанга, к которой цеплялись десять полилок (культиваторов). Мы посредством рукояток направляли эти полилки так, чтобы их лемеха обрабатывали только междурядье и не срезали культурных растений. Эта работа была не из легких. Целый день нужно было удерживать эту полилку, в пыли от колес трактора и лемехов, на нещадном солнцепеке. Дальше шла ручная прополка. И вся эта работа была напрасной.

В начале июня, после длительного солнцепека, прошел сильный ливень с градом, и вся кукуруза и подсолнечник были уничтожены. Перед самым началом войны поле было пересеяно просом, убирать которое было некому. Урожай остался в поле. Весной, когда подсохло, кое-кто ходил с сумками и понемногу, украдкой, намолачивал себе зерно. Еще не развеялся страх сурового наказания за расхищение колхозного добра.

Работал в колхозе прицепщиком при вспашке поля трактором. В мою задачу входило: очищать на ходу лемеха плуга от свалявшегося бурьяна, поднимать лемеха плуга на разворотах, заливать в радиатор воду при каждом возвращении в исходное положение. Трактор был колесный марки «ХТЗ». Железный остов между задними колесами, на котором я сидел, нагревался. Воду для трактора привозили из пересыхающегося пруда, в которой было полно всякой живности, переливали в металлическую без верхнего дна бочку из-под керосина. Мучила жажда. Я ладонями разгребал керосиновую пленку, окунал лицо в бочку и пил эту воду. В конце смены, а мы работали сутками и днем и ночью, голодный, чумазый, наскоро перехватив, что было из еды, спешил лечь спать.

Политика, проводимая высшими эшелонами власти, отражалась и на самых низах. Было время, когда самым главным противникам СССР была Германия, ее фашистский режим. Учитель немецкого языка Савелий Явтухович Чуйко организовал драматический кружок, может по своей инициативе, а может по подсказке свыше, где мы, ученики, должны были на немецком языке выучить одну пьесу, раздал нам роли, и мы приступили к репетициям. Выступать мы должны в колхозном клубе.

Мы вызубрили свои тексты. Мой текст начинался: «Wir, die spanischen Pioniere…». Тогда была революция в Испании, а, по сути, шла война с режимом Гитлера за влияние на Испанию, поэтому такие действия пропагандистского характера были модными. Но вскоре ситуация изменилась: Гитлер стал лучшим другом Сталина, и наше выступление отменили.

Родина для нас, детей репрессированного, была мачехой, но мы, повзрослев, верно служили и защищали ее. Служили мы не той родине, с которой отождествляли себя последователи картавого ублюдка, узурпировавшие всю власть, мордующие и уничтожающие свой народ. Мы служили тому государству, той Родине, где родились, где выросли. Всем нам пришлось проходить службу на территории Союза и за его пределами. Больше всех досталось служить мне и Грише.

Мой почтовый адрес: oni-m26@mail.zp.ua