В 1941 году я начал продолжать учебу в 9-м классе средней школы № 1. В средней школе № 2 осталось мало учеников: многих призвали в армию, некоторые бросили учебу. Но мы не проучились и месяца – приближалась линия фронта, пришлось рыть противотанковые рвы.
В начале войны большинство мужского населения Гуляйполя было мобилизовано в Красную армию. Началась ловля немецких шпионов. Кто-то донес на нашего учителя немецкого языка 2-й средней школы Банмана, немца по национальности, и его загребли. Немецкие села были эвакуированы на восток.
Все колхозники были мобилизованы на рытье противотанковых рвов. Сначала этот ров был примерно в восьмидесяти километрах от Гуляйполя, а следующий противотанковый ров проходил по западной границе Гуляйполя. Рыли и вручную и с помощью лошадей. Я при рытье рва управлял лошадьми, которые выгребали скребком землю изо рва.
После окончания рытья дальнего противотанкового рва мы возвращались домой. На телеге сидели женщины, участвовавшие в рытье рва, а управляли лошадьми я и кто-то из моих соседей Петр Гурба или Иван Борулько. Оба они были младше меня на год, но с лошадьми справлялись не хуже меня. Была уже ночь. Мы ехали по дороге, ведущей из Полог в Гуляйполе. После села Дорожнянкa свернули направо. Так мы всегда ездили при возвращении с колхозного поля, расположенного за железной дорогой. В темноте проселочная дорога была еле заметная. Проехав небольшое расстояние по этой дороге, лошади остановились. Стали разбираться, где мы. Дороги не было , мы были в поле. Оказалось, что на этом месте, недалеко от пересыхающегося пруда, была бригадная стоянка. И лошади запомнили это место. Соориентировавшись, мы продолжилы путь домой.
До прихода немцев, через Гуляйполе шла на восток бесконечная лавина грузовых автомобилей с имуществом эвакуировавшихся, по-видимому, руководителей, т.к. простому смертному автомобиль был недоступен. После отступления частей Красной армии, эвакуации руководящего состава района и сожжения деревянного, построенного до революции, моста через реку Гайчур, началось безвластье. Кто был ближе к центру, разбирали скудные остатки в магазинах.
Мы жили на окраине Гуляйполя на улице, въехать на которую на автомобиле можно было только в сухую погоду. Въехать к нам в весеннюю или осеннюю распутицу или после дождя было не возможно, поэтому долгое время на нашей улице немцы не появлялись. Из любопытства я со своими одногодками пошли в центр, где было полно немецких войск. Первое, на что мы обратили внимание, это то, что они выбрасывали из магазинов весь оставшийся в них хлам.
Мы, «ученые мужи», начали соображать, что капиталисты очищают помещения, с целью подавления конкуренции, для сбыта своих товаров. Но мы не угадали целей этого мероприятия. Помещения магазинов нужны были для армейских складов. Нас поразила их техника. Было много большегрузных автомобилей, бесчисленное количество мотоциклов. На нас, ребят, солдаты не обращали внимания.
Продолжить учебу в 9 классе не пришлось. С приходом немцев учеба была только до 7-го класса. Немцам не нужны были образованные люди в оккупированной стране. В центре Гуляйполя, как и до революции жило много евреев. Все евреи, которые были в начальстве или были богаче, заранее эвакуировались. Осталось несколько человек, по каким-то причинам не эвакуировавшихся. Мы, из любопытства, бегали в центр, посмотреть, что там делается. Однажды увидели нескольких человек с нашитыми на одежде синими шестиугольными звездами, которые подметали улицу. У местных мальчишек мы спросили, кто эти люди. Нам сказали, что это евреи. Скоро по Гуляйполю пополз слух, что этих нескольких, не эвакуировавшихся, евреев расстреляли в противотанковом рву, проходившем на западной окраине Гуляйполя. Сейчас там установлен памятник.
А жизнь шла своим чередом. Мы, из любопытства, лазили по окопам, по территории, располагавшегося у Пологовской дороги аэродрома, на котором базировались «кукурузники», тащили домой разные находки. Этим особо выделялся Гриша. Притащил он польскую винтовку, несколько ящиков патронов. Трехгранным напильником я отпилил ей ствол и получился обрез. Цели об использования обреза у нас никакой не было, был интересен сам процесс. С ящиков от патронов мы выплавляли припой. Однажды из аэродрома мы притащили несколько бомб.
С содроганием я сейчас вспоминаю о проделках под моим руководством. Я Коля, Гриша и соседский парень решили разобрать бомбу. Интересно, что там внутри. Я зажал бомбу в подаренный бабушкой отцу столярный верстак, отвернул крыльчатку, показался капсюль с наружным донышком из фольги, капсюль был ввернут в корпус бомбы. Ключом отвернул капсюль и разобрал его. Мои братья и соседский мальчик с интересом наблюдали эту процедуру. Устроен он был так: под фольгой находилась иголка, свободно перемещавшаяся в пластмассовой направляющей, под иголкой был детонатор. Иголку от соприкосновения с детонатором удерживала фольга.
После изучения устройства бомб мы не одну бомбу разбирали в поле. Особенно часто разбирали зажигательные бомбы, которые без капсюля бросали в костер и наблюдали, как она горит, как кипит расплавленное железо. А с капсюлями поступали так: ставили капсюль на землю вертикально около пенька, заходили с обратной стороны пенька и бросали на капсюль кирпич. Если кирпич попадал в иголку, происходил взрыв.
Обрез хранился до тех пор, пока на всех перекрестках не был вывешен «Befel» - приказ о сдаче оружия, за хранение оружия и боеприпасов - расстрел. Мы разобрали обрез на части и утопили эти части в туалете. Ящики с патронами так и остались где-то закопанными. Обо всех этих проделках мать не знала. Несмотря на «комендантский час», по вечерам раздавались песни в разных концах города и хуторов. Иногда эту молодежь разгоняли полицейские.
Кто жил в сельской местности – голода не ощущал. Нас пища из картофеля и каша из кукурузной крупы удовлетворяла. С отдалением линии фронта, немцы оставили небольшую группу в центре Гуляйполя. Нашу окраину города они не навещали. Зато был бесконечный поток наших пленных, вырвавшихся из лагерей, которые были на содержании населения. Приходилось делиться тем, что было. Кроме пленных многие рабочие Донбасса зимой ходили по дворам и меняли находящееся на возимыми ими саночках добро: каустик и кое-какие детали на зерно. Каустик мы употребляли для получения эрзац-мыла.
Линия фронта не оставалась на одном месте. При отступлении немцы перемещали на запад свои тылы, гнали колонны наших военнопленных. В один из таких перегонов пленных (по-видимому, слово «перегон» здесь больше всего подходит: перегоняют скотину, но отношение к пленным было таким, что и скотина не позавидовала бы им) был такой случай.
Мы отапливали свой дом кирпичом (сушенным коровьем навозом), а для его поджигания использовали стебли подсолнуха. Рано утром мать вышла из дома набирать топливо для печки. Около штабеля стеблей подсолнечника были два наших солдата. Они спросили, нет ли немцев у нас. Мать пригласила их в дом. Вот что они рассказали.
Колонну пленных гнали из Донбасса, загнали на ночь в бывшее педучилище. Глубокой ночью, когда охрана спала, они свили из обмоток и других припасенных материалов веревку и спустились с окна второго этажа на задний двор педучилища. Через один квартал от педучилища улица проходила рядом с речкой, по-над которой на несколько километров тянулись огороды и сады. Так они и прошли по-над речкой три километра, старались уйти подальше от центра.
Оба они были из Ямпольского района Каменец-Подольской области (эта область была до войны на границе с Польшей до 1939 года.) У нас была географическая карта, и мы находили на карте их родину. Жили они у нас две недели, днем на улицу не выходили, поправились: картошки и кукурузной каши у нас было вдоволь. Мы их никому не показывали из-за опасения, что кто-то проболтается или, что еще хуже - донесет. Пригласили мужа нашей тетки Екатерины, Карпа Кульбашного, на консультацию: как и где лучше незаметно переправиться через р. Днепр. Он работал до войны шофером, поэтому в местности ориентировался хорошо. Он рассказал им как лучше дойти до Днепра, обходя крупные населенные пункты, в которых есть вероятность нахождения немцев.
Одеты они были в военную форму, поэтому появляться в этой форме в дороге было опасно. На одном из них была шинель, а другой был одет в какую-то военную куртку. Мы отдали отцовское пальто и школьное пальто, перешив пуговицы и удлинив рукава. Шинель в тех условиях одевать было нельзя, поэтому моя мама и бабушка ее перешили, получилось пальто, которое мы по очереди одевали. Снабдили их провизией и ночью глухими селами, обходя города, они отправились в путь. Добрались ли они домой? Что с ними было? Ответа на эти вопросы у меня нет.
Многие пленные или эвакуированные нашли себе невест, обзавелись семьями, оставили потомство. Так, будучи в отпуске я слышал фамилию: Винглевский. По-видимому, это был сын эвакуированного. Как-то звонил из Запорожья Вербицкий (на всю улицу было два телефона, поэтому к маме часто приходили звонить, или звонили к нам). Это, по-видимому, сын, отца, которого я знал. Он работал в колхозе. По его рассказам, он был родом из Кубани. Он был большим шутником. Когда его спрашивали, из какого он района, он отвечал: «Из скубосрацкого», поэтому его все звали Иван скубосрацкий. Как только немцы заняли Кубань, Иван, вместо работы, ушел на Кубань. Его жена это определила по оставленным у порога вилам, с которыми он должен был идти на работу. Были и другие девушки, мужьями которых были попавшие волею судьбы в наши края пленные. После освобождения от оккупации все они были мобилизованы в Красную армию.
Первое время немцы нам не очень докучали, особенно на нашей окраине. Колхозов они не разогнали (немцы не дураки: из колхоза можно проще забрать подчистую весь урожай, а крестьянин может кое-что оставить себе). Вместо председателя назначили старосту, вместо слова «колхоз» появилось слово «общественное хозяйство». Старостой назначили одного из жителей колхоза Кириченко, по-видимому, потому, что он, будучи в Первую мировую войну в плену, знал немецкий язык. Каждому крестьянину добавили огород до одного гектара за счет колхозной земли. В этом колхозе работать стало легче, воровали все, кто что мог, меньше опасаясь доносов. При молотьбе молотилку настраивали так, чтобы в солому попадало больше зерна. Эту солому раздавали крестьянам, и куры выбирали это зерно. Зерно из колхозных кладовых немцы забирали все, оставляли пустыми закрома. Повидимому, было оценено преимущество колхозного строя. Очень удобно: подогнали автомобиль к колхозной кладовой, погрузили и увезли. Не надо собирать зерно по дворам.
Вскоре был установлен налог: от каждой коровы необходимо было сдать 500 литров молока. Началась добровольная вербовка на работы в Германию, но вскоре она превратилась в принудительную. На колхоз была разнарядка, а староста должен был обеспечить назначенное количество кандидатов на отправку на работу в Германию. В районе все лица, предназначенные для отправки на работы в Германию, должны были пройти комиссию. Калек, ослабленных, малорослых отбраковывали. Этим воспользовалась моя мать.
Когда мой возраст подлежал мобилизации на работы в Германию, вместо меня, мать водила на комиссию моего младшего брата, который в то время был малорослый, худой, и комиссия его отбраковывала. Представлял кандидатов от колхоза на отправку в Германию староста Кириченко. На это он не обращал внимания, мало того, говорил: комиссию пройдете, а дальше ваше дело. Многие пользовались этим напутствием. Когда поезд шел на подъем, где-то в районе станции Чаплино, сбавляя скорость, многие на ходу прыгали из грузовых вагонов и возвращались домой. Это, по-видимому, дошло до коменданта-немца, и старосту сменили. Старостой поставили Вербицкого, бывшего офицера Красной армии, до войны возглавлявшего колхозный «Осовиахим». Жил он на улице за каменным мостом (наверное, сейчас его перестроили).
Однажды мы узнали, что в городе Орехов, в тридцати километрах от Гуляйполя, есть сельскохозяйственный техникум, из которого на работы в Германию не берут. В декабре 1942 года я и Василий Белостоцкий (старший от меня на один год) ночью на велосипедах по мерзлому грунту поехали в город Орехов. Приехав утром в Орехов, нам пришлось разочароваться: техникум упразднили, и нам пришлось возвращаться ни с чем.
Новый староста рьяно взялся за службу. Представляя своих людей на комиссию, он не позволял никаких поблажек, чем восстановил против себя жителей колхоза. Я несколько раз уходил из дома и жил у бабушки на Бочанах, но отбоя от старосты не было.
Мать узнала, что с завода сельхозмашин, изготовлявших вилы, в Германию не берут, и попросила родственника, работавшего на этом заводе в модельном цехе, помочь устроить меня на завод. Меня приняли на завод. Моя операция была последней. В мои обязанности входило на наждачном кругу убрать облой на конце каждого рожка и проверить термообработку. Я должен был ударить со всей силы вилами по рейке. Если вилы перекалены, рожки отваляться – это брак. Следующее испытание: я должен сжать по очереди два рожка. Если они после изгиба не примут первоначальное положение – это поправимый брак, эти вилы идут на повторную термообработку. Когда никого поблизости не было – я халтурил. Из пачки проверял 2-3 вилы.
Завод возглавлял или курировал молодой немецкий офицер Кеслер (наверное, выпускник техникума). Однажды он стал наблюдать за моей работой. Из двух пачек, с которыми я работал под его наблюдением, я отбраковал половину. Мне он ничего не сказал, да и украинского языка он не знал. Через некоторое время подходит ко мне мастер смены Шийка (жил он на Бочанах через речку от нас, впоследствии прославившийся тем, что снятый для переплавки памятник Ленину, не переплавил, а зарыл в землю) и сказал, чтобы я не старался браковать вилы. Из этого я понял, что вся эта работа нужна была начальству, в том числе и этому молодому немцу, для галочки.
Я, особенно в ночную смену, начал заниматься своими делами, делал для дома из перекаленных вил вилы с укороченными рожками. Один раз решил сделать себе нож. Раньше на заводе был цех, где делали ножи и вилки из нержавейки. Я нашел пластину нержавейки и стал обрабатывать ее на наждачном кругу, держа в руке заготовку. Расстояние между кругом и упором было большим, и мою заготовку затянуло в эту щель. Когда я посмотрел на руку, то увидел разрез до кости ладони и указательного пальца. Мастеру сказал, что бросал пачку вил и острым концом разрезал ладонь.
Напротив завода была больница. Ночью там дежурила одна медсестра. Посмотрев руку, она сказала, что сейчас наложит шов, но ни иголки, ни ниток не оказалось, тогда она сказала: «поставлю скобы», но скобы были в сейфе, а ключа у нее не было. Ограничилась она тем, что сделала перевязку. Никакого заражения не было. По-видимому, потому что вилы калили в шпалопропитке, являющейся антисептиком для дерева, но, как оказалось, убивающим все бактерии, вредные для людей. Долгое время мой указательный палец имел форму крючка, да и сейчас он не такой, как другие. Так я проработал на заводе почти два месяца.
Мы занимались не только глупостями, вроде разборкой бомб, но и полезными делами. Делали терки для шереховки зерна на крупу. На заводе в металлоломе я подобрал маховик от какого-то двигателя и большую планшайбу. Гриша на возке привез эти детали домой, и мы решили сделать мельницу. Опыта в этом деле у нас не было, поэтому за консультацией мы обратились к деду Мищенко. Он работал мельником на ветряной мельнице, не один раз делал насечку на жерновах и знал свое дело хорошо. Он рассказал, как делать насечку, чтобы зерно, засыпанное в центральную часть, перемалывалось, а мука перемещалась на периферию. Я принимал участие только в начальной стадии изготовления мельницы, после призыва меня в армию мельницу доделали Коля и Гриша. Эта мельница служила долгие годы.
На фронте у немцев дела складывались все хуже и хуже. По вечерам на востоке было зарево от работы артиллерии. Чуя неминуемое отступление, немцы начали забирать скот, сначала в колхозах, а потом и у крестьян. Руководил отнятием коров у населения староста.
Мать всеми силами отстаивала свою кормилицу. Перед облавой она отправляла Гришу с коровой в овраг. Один раз староста пришел к нам и начал грозить матери, что за не сдачу коровы ею займется гестапо, на что мать ему сказала, что я одно гестапо пережила, а ты, как был паном при коммунистах, так и при немцах лижешь им зады. Я первый раз увидел мать в таком состоянии. Всегда тихая, всем угождавшая, она набросилась на старосту, которого весь колхоз боялся. Так, благодаря настойчивости мамы и трудам Гриши, наша кормилица-корова осталась в семье.
Все чувствовали, что линия фронта приближается. С завода мастер Шийка послал нас убрать заводскому шоферу огород. Мы спросили его, а что дальше, на что он сказал: «Кто куда». С этого огорода я зашел к бабушке, жившей на Бочанах, залез на чердак, потому, что немцы шастали по их улице. На другой день я решил добираться домой. Я еле перешел улицу, которая вела из восточной части к центру Гуляйполя. Несколькими плотными колоннами двигались отступающие. Отступали на машинах, на лошадях, а калмыки на верблюдах. Ходили слухи, что немцы нас будут эвакуировать, но мама сказала, что из дому мы никуда не поедем, лучше погибель дома, чем на чужбине.
На нашей улице было поспокойнее. Вечером мы сели ужинать. Ужин состоял из ломтиков хлеба в большой миске, залитого молоком. Света не зажигали, т.к. не было керосина, поэтому расположились у порога, там было светлее, чем в темной комнате. За домом послышался топот (как потом выяснилось, это убегали мужики из колхозного двора). И тут же во двор ворвались два кавалериста в немецкой форме. Мать меня затолкала в спальню.
Один из них, калмык, с наганом ворвался и спрашивает: «Где они?», светит фонарем и проходит дальше в комнату. Этим временем я попытался выйти из спальни, но калмык меня заметил и поймал. Вывел во двор, отправил своего напарника, а мне дал вести своего коня. Мать мне шепнула: «Убегай». Я бросил коня и сначала тихонько, а потом, сколько было сил, пустился в огороды. Стрелял калмык в мою сторону, когда я был уже далеко, да и было темно. Я залег в ботве свеклы в соседском через два дома огороде.
Калмык поймал зазевавшегося на колхозном дворе одного мужика из эвакуированных. Этим двум воякам потребовалась запряженная лошадьми телега. Пойманный мужик запряг лошадей, и ему скомандовали везти их в направлении села Шагарово. Их лошади шли за телегой.
Только они отъехали от колхозного двора несколько десятков метров – мужик вскакивает с телеги и бежит в огород прямо в мою сторону, где я лежу в свекле. Калмык начал стрелять в его сторону, и мужик остановился. Его поймали, заставили управлять лошадьми, запряженными в телегу, и он вывез их на окраину Гуляйполя. Позже он рассказывал, что калмык хотел его застрелить, но он его очень упрашивал пощадить, а другой, русский, сказал, что не надо убивать, и его отпустили.
Мы откармливали поросенка, но с приближением линии фронта его держать было опасно. В любой момент он мог стать добычей немецких солдат. Решили его заколоть. Я видел, как это делается, но сам в этом участия никогда не принимал. Причем, это надо было сделать тихо, уже на нашей улице появлялись немцы, калмыки и казаки.
Так как я был старшим, то и колун попал в руки мне. Мы окружили поросенка, приготовили тряпки, чтобы заглушать визг, и я начал его колоть. С первого раза что-то не получилось, поросенок вырывался, с другого раза все получилось, и поросенок затих. Мясо мы спрятали в стоявшем на отшибе погребе. Так мы спасли от неминуемой реквизиции поросенка отступающими войсками.
Общая беда примирила недружественных соседей. Раньше соседний дом принадлежал моему деду Андрею Ивановичу. Спасаясь от голода дед Андрей Иванович продал дом, приехавшему из Сибири, Кузьме Шамраю, а сам купил дом похуже на хуторе. В свое время, до продажи соседнего дома дедом Андреем Ивановичем Кузьме Шамраю, четкой границы огородов не было. После продажи дома отец и Кузьма Шамрай размерили участки, установили по углам участков камни и пометили межу маленькой бороздкой. Отступив один метр от этой бороздки, мать посеяла ряд абрикосовых косточек. Абрикос принялся, и к 1943 году это уже были большие деревья, нижние ветки которых местами напоминали кустарник.
Между двумя абрикосовыми деревьями мы совместно с соседским одногодком Петром Шамраем выкопали траншею, сняли двери с погреба и конюшни и перекрыли эту траншею. Лаз оставили под ветками абрикоса, перекрытие засыпали землей и замаскировали бурьяном. В этой траншее помимо нас троих, меня, Коли и Гриши, находились Петр Шамрай, мой дядя Трофим Андреевич и племянник его жены, мой одногодок Владимир Олийнык. Мама, имитируя работу на огороде, незаметно опускала нам еду: хлеб, мясо и крынку кислого молока. Так мы просидели в этой траншее несколько дней до ухода немцев.
Мы были в зоне линии фронта, немцы шастали по домам. У нас уничтожили ульи. Перенесли ульи на соседний колхозный двор, где был колодец с закрепленным ведром, залили ульи водой и забрали соты с медом.
Последнее время я наловчился изготавливать зажигалки. Материалов для корпусов было много, везде валялись стреляные латунные гильзы. Колесико делал из оси мотоциклетного колеса, отпиливал кружок вручную, кернил, а в ребят, наших родственников Чучко, была ручная дрель со сверлом, которой я сверлил отверстие. Долго не получалось добиться искрообразования. Я попросил совета в мужа моей тетки Екатерины, Карпа. Он научил меня производить термообработку колесика, после чего все получилось. Я сделал до десятка зажигалок, некоторые раздал родственникам, остальные были дома на кухне.
Мать с Володей, который был еще малым, примкнули дверь на висячий замок (мы никогда не пользовались замком с ключом, у нас, да и в соседей, не было принято запирать дверь на замок, примкнутый замок означал, что в доме никого нет) и ушли в сад. Немецкие солдаты зашли в дом, но там ничего их интересующего, кроме зажигалок, не было. Они забрали все мои зажигалки.
Сидя в траншее, у всех нас были разные заботы. Дядя Трофим очень переживал за свою семью, которая находилась в центре Гуляйполя, где было полно немцев. Мы, «грамотеи», рассчитывали, из какого места стреляют орудия. Из физики мы знали скорость распространения звука. После того, как мама с Володей нам доложили, что немцев на нашей улице нет, мы днем вылезли с траншеи.
Отделение нашей разведки появилось на нашей улице с огорода на противоположной стороне улицы. Солдаты зашли к нам, спросили, нет ли немцев, мама их накормила, и, пока они у нас отдыхали, сварила кастрюлю картошки со свежей свининой и отдала эту кастрюлю им при их возвращении. Чтобы посуда не пропала, мама послала с ними Гришу, который возвратился с опорожненной кастрюлей.
Когда подошли регулярные части, то установили на слежавшейся во дворе копне бурьяна миномет и начали обстреливать отступающие по другой стороне речки немецкие войска, которые отступали по шоссейной дороге, проходившей на возвышенности. Точку в нашем дворе засекли, начался обстрел, который вреда не причинил. Один снаряд, или мина, попал в стену дома, а другой на погреб. В погребе в это время находился мой малолетний брат Володя, который после обстрела расплакался и обвинял нас, что мы его бросили. А погреб мог выдержать и более сильный удар. Потолок, выполнен сводом поверх которого был метровый слой земли. Это было надежное укрытие.
Так закончилась немецкая оккупация.