После вступления наших войск в Гуляйполе и установления советской администрации все мужское население призывного возраста было мобилизовано и отправлено на передовую, на Мелитополь. Колхозного старосту Вербицкого повесили на перекрестке напротив дома его отца. Висел он несколько дней. При отступлении немцы взорвали завод.

Я продолжал работать на заводе, занимались устройством кровли в уцелевших подсобных помещениях завода. Проработав месяц, меня призвали в армию, так как подошел мой возраст служить. Я с напарником приколачивал лаги из предварительно отобранных уцелевших досок, когда подошла табельщица и сообщила, чтобы я завтра с вещами явился в военкомат. Я слез с крыши и ушел домой собираться.

Придя домой, я узнал, что вернулся с фронта наш родственник Левченко Николай, муж моей тетки. Я сходил к нему. Его ранило под Мелитополем. Вернулся домой он в своих брюках. Так что воевал он в своих штанах. Он рассказал, где ему пришлось воевать, как его ранило, дал мне напутствие, как надо служить.

Утром я сложил нехитрые пожитки в изготовленный мною, еще во время оккупации, деревянный чемодан и меня мама проводила в военкомат. Проходили комиссию, в основном, мои одногодки 1926 года рождения. Несколько человек были старики (тогда нам казалось, что кто на 5-10 лет старше – это старики). В военкомате в призывной комиссии были, наряду с мужчинами, женщины, и мы очень стеснялись, так как осматривали они нас голыми. Я наблюдал такую картину в военкомате: один мужик пришел на комиссию с палкой. Когда его очередь дошла до, по-видимому, комиссара (он был в белом халате, поэтому его погон не было видно), тот взял у него палку, ударил этой палкой его по спине, обругал его, а палку выбросил.

Пеши нас направили на станцию Пологи. Вечер застал нас на хуторе Дорожнянка, и мы ночевали у бабы Ульяны (мачеха моего отца, она вышла замуж за одного деда из Дорожнянки). На станции Пологи нас погрузили в эшелон в товарные вагоны и повезли на восток.

Оказались мы на северном Кавказе в районе города Прохладного. В этих местах формировались части для отправки на фронт. Встречал нас какой-то политический работник. Он поздравил нас с вступлением в ряды Красной армии. Выразил надежду, что мы не уроним достоинства своих предков – Запорожских казаков (весь эшелон был из Запорожской области).

В конце своей речи он сказал, что нас покормят и разместят на ночлег. Покормили нас супом, в котором одна пшонинка догоняла другую, и дали по сухарю. В качестве жилья нас разместили в коровнике. На другой день, после несытого завтрака, отправили нас в горы за дровами. Если смотришь на горы, то Эльбрус кажется рядом, но когда пройдешь 20 километров в направлении этой вершины, то кажется, что она как стояла, так и стоит, нисколько не приблизилась. После того, как нам дали по два бревна, мы отправились в обратный путь. 20 километров с двумя бревнами мы шли под проливным дождем вниз. Промокли до нитки, страшно устали, не до ужина, быстрее лечь.

В нашем «жилище» не было ни окон, ни дверей, были одни проемы. По-видимому, наши предшественники все пожгли. По сути, это было укрытие от дождя. Лежали на земляном полу. Опасаясь застудить легкие, я лег животом вниз, а грудь защитил руками. Не знаю, это ли спровоцировало, но вскоре у меня на животе начали нарывать фурункулы, причем, когда один проходит, начинается другой по окружности вокруг пупка. Никаких медпунктов не было, мучительно ждал, когда пройдет само.

Через некоторое время нас погрузили в эшелон и через Махачкалу, Баку, Тбилиси привезли в Гори. Меня поразило в Грузии то, что там было много мужчин призывного возраста, которые не служили в армии. В Гори готовили части для отправки на фронт. Попал я в пулеметный батальон. Начали изучать станковый пулемет «Максим», с ним отправлялись на занятие в горы. В Гори нам выдали обмундирование, а свою рубашку (это все, что было стоящее) я поменял на стакан мацони и лепешку.

Все офицеры и сержанты в нашем пулеметном батальоне были местные, грузины. Скудный солдатский пек разворовывался этим постоянным составом батальона. Мы были молодыми, организму для роста требовалась калорийная пища, а ее не было. Кормили щами с нижними капустными листьями, на второе то же капуста. Хлеб до солдата доходил переполовиненный. Некоторые лазили по помойкам от столовой, чтобы что-то найти Я исхудал, но по помойкам не лазил.

Командиром роты в пулеметном батальоне был капитан Шамкулашвили, а командиром взвода лейтенант Геловуни. Был такой случай. Обученных солдат направляли на фронт. Перед отправкой на фронт их водили в баню и одевали в новое обмундирование. После них в помещениях бани остались грязные портянки. Некоторые из нас при посещении бани, в том числе и я, подобрали эти портянки. Находясь в бане мы их постирали, и каждый из нас находил им применение. Я, как и многие другие солдаты, подшил эти портянки к внутренней части рукавов шинели. Об этом узнал командир роты капитан Шамкулашвили и наказал роту. У него была недостача одеял и он зло от этой недостачи вымещал на нас. Говорил, что это мы порезали одеяла на портянки, хотя материал этих портянок не был похож на материал одеял.

Казармы наши были на расстоянии одного километра от дома, где в семье богатого сапожника родился Сталин. Больше всего это место запомнилось нам потому, что последний километр, из десятикилометрового марш-броска с полной амуницией, мы должны бежать в противогазах. И команда на одевание противогазов была около этого дома. Казарма представляла собой барак с двухэтажными нарами. Под нижними нарами проступала вода.

Регулярно с этой части мало-мальски обученных солдат обмундировывали в новую форму и отправляли на фронт. Как-то до обеда нашу роту построили, кроме наших офицеров был незнакомый капитан. Прошел слух, что будут отправлять на фронт. Некоторые солдаты, которые уже приспособились к службе – хлеборезы, повара, каптенармусы – старались стать на задний фланг. Я же по росту в роте был не самый высокий, но был в первой десятке, поэтому стоял на правом фланге в первой шеренге. Отправки на фронт мы не боялись. Там хоть поесть можно было досыта. Нас, кто был покрупнее ростом, отобрали, построили и повели в город. Командовал капитан, на погонах которого были эмблемы танкистов.

Мы были рады попасть в танковые войска. Прошли комиссию, никого не отбраковали. После комиссии этот капитан объявил нам, что нас будут учить на шоферов. Нам не верилось, что это так. После возвращения в часть, с нас сняли все новое обмундирование и выдали все старое. У кого рубашка с надорванным рукавом, у кого брюки чуть ниже колен, шинели и ботинки были изношены так, что годились только для утильсырья.

Неделю мы ждали отправки. Мы для части были чужими, поэтому с утра нас отправляли на занятия в горы, скудный обед для нас был в последнюю очередь, после обеда: обратно на занятия в горы. Через неделю нам выдали сухой паек на три дня и погрузили в товарные вагоны. Привезли нас на третий день на станцию Кологеран, а оттуда, на автомобилях, в город Степанован Армянской республики. Встретил нас командир учебного полка.

Трехдневный паек мы съели за один день, а на второй и третий день были голодными. Командир полка, глядя на нас, доходяг, кроме приветственных слов сказал: «Что я буду делать с вами, заморышами? Еще помрете...». Мы, без команды, хором ответили: «Не помрем!». Вечером нас накормили супом. На второй день сменили нам обмундирование, и началась интенсивная учеба.

Продовольственная норма была такая же, как и в Гори, но здесь не воровали у солдат, а если и воровали, то мало, поэтому питание было сравнительно сносным, да и физическая нагрузка была меньшей: в основном изучали материальную часть в технических классах или на полигоне, строевой муштры почти не было.

Однажды к нам в часть пришел пожилой армянин. Наш батальон построили. Командир батальона и этот армянин прошли вдоль строя. Армянин указал на солдата Чигирина, худого, двухметрового роста. Этот солдат разведал, что недалеко от части на уступе ущелья находится пасека, он сумел увильнуть от теоретических занятий, забрался на пасеку и начал доставать соты с медом. В это время появился сторож с ружьем. Этот сторож конвоировал его в часть. Тропинка, по которой они шли, была извилистой и поднималась вверх. На одной из извилин Чигирин отнял у сопровождавшего его конвоира ружье, выбросил его в ущелье и убежал от армянина. За это Чигирину пришлось разыскать выброшенное ружье и побывать на гауптвахте.

Кормили нас сносно, но если бы представился случай съесть еще одну порцию, то она бы была съедена. Мы к такому пайку привыкли, но был один солдат из Курской области, у которого все разговоры были о еде: как и сколько он дома съедал хлеба и какой он был вкусный. Мы его иногда одергивали, чтобы он переходил на другую тему.

Один раз он попал в наряд на кухню. Варили фасоль. Тайком он доставал котелком недоваренную фасоль в спешке его поглощал, чтобы зачерпнуть очередной котелок. В результате этого он попал в госпиталь. Мы взводом собирали ему сахар для передачи. Его демобилизовали. И это было во время войны

Иногда помощник командира взвода отлучался во время занятий, а мне поручал проводить повторение изучаемых материалов. Из меня командир не получался, поэтому командовать на это время поручалось моему земляку, Василию Литвиненко. Обучали нас по старой программе: устройство автомобилей «ЗИС-5» и «ГАЗ-АА», в технических классах были детали и агрегаты в разрезах только этих автомобилей, а практические занятия на полигоне проходили на автомобилях «Джемси», «Студебекер», «Форд», «Шевроле», «Додж», «Интернационал».

По дороге на полигон приходилось переезжать через глубокое ущелье с множеством крутых поворотов, рядом с которыми были обрывы. Развернуться «Студебекером» или "Джемси" за один раз не получалось, поэтому приходилось маневрировать несколько раз, чтобы выполнить поворот. Этот прием, делать поворот над пропастью, я овладел в совершенстве.

У нас было два инструктора практического вождения. Одного фамилии я не запомнил – другой – Мачеха из Мариуполя. Первый был из списанных авиаторов, его после ранения направили в нашу часть, все солдаты его любили и были довольны, когда на практическое вождение попадали на его автомобиль. Он никогда не кричал на обучаемых.

Однажды он попал в катастрофу. Полигон с нашими казармами разделяло глубокое ущелье, в стенах которого была выдолблена дорога с многочисленными крутыми поворотами. Наше отделение вели строем на обед, и мы наблюдали, как из одного из серпантинов рухнул вниз автомобиль, на котором возвращались с учения солдаты одного из отделений нашей роты.

Кузова автомобилей были без тентов, поэтому, сидящие в кузове некоторые солдаты выпрыгнули сразу, другие вывалились на следующем уступе. Некоторые сильно покалечились. Инструктор и курсант, управлявший автомобилем, оставались в кабине, которая летела до самого дна ущелья. Оба они погибли. Искореженный двигатель обнаружили в протекающей на дне ущелья речке.

По нашему предположению катастрофа произошло по такой причине. Тормоза автомобиля без работы двигателя были слабыми, поэтому мы не должны были глушить двигатель на перевалах. Управление коробкой передач было устроено так, что поворот рычага третьей передачи и заднего хода был направлен в одну сторону: вперед. Кроме этого, на краю обрыва не было никакого ограничения. Курсант вместо заднего хода включил третью передачу, резко нажал на газ, отпустил сцепление. Не ощутив препятствия, машина рухнула вниз.

Закрепленный за нами инструктор практического вождения был очень строг. Мы все его побаивались. Однажды едем мы с ним по прямой дороге, не доезжая 10-15 метров до перекрестка, он дает команду: «Повернуть направо!» Пока я сообразил, какие манипуляции надо выполнить перед поворотом, машина проехала перекрестов. Я остановился. Мачеха берет меня за нос, крепко его сжимает и поворачивает голову направо и говорит: «Сюда надо было повернуть!»

Во время практических занятий вождением приходилось во главе с инструктором заезжать в армянские села. Я первый раз увидел жилище сельской армянской семьи. В середине выдолбленного на склоне горы жилища был очаг, на нагретых камнях которого пекли лепешки, дым выходил в отверстие, расположенное на потолке. Вокруг очага копошились дети. В этом же жилище находились овцы. В Грузии приходилось ходить за десятки километров, проходя села, за соломой для матрасов, но там, в отличие от Армении, в селах дома были добротными, чувствовался достаток. Вождение у нас было на машинах «Студебекер» и «Джемси», а сдавал экзамены по вождению на автомобиле «Додж», за руль которого сел впервые.